"Столько лет, испорченных нами же, нашими руками". Рассказ женщины, которая попала в тюрьму на 5 лет из-за превышения самообороны | Daily
Интересное

«Столько лет, испорченных нами же, нашими руками». Рассказ женщины, которая попала в тюрьму на 5 лет из-за превышения самообороны

28-летняя Евгения попала в тюрьму за убийство душившего ее мужчины. За самооборону ей дали 5 лет тюрьмы. Девушка подробно рассказала о своей жизни до и во время заключения изданию «Медиазона». Публикуем некоторые отрывки ее исповеди. 

На свободе

У меня очень дружная была семья. Она у меня и сейчас есть. У меня отца не было, я росла одна. Отцов у меня было очень много всяких разных. У нас была трехкомнатная квартира. Ну, там я могла уйти и не видеть — вернее, меня изолировали от конфликтов, от пьянок. Я этого всего не видела, слава богу, и не понимала. В основном это было ночью, ну, поздно. Я была таким увлеченным ребенком и дома практически не была. Спорт, школа, продленки, библиотеки… И когда мама разменяла квартиру, мы переехали в другой город в однокомнатную. Ну, естественно, все было у меня на глазах лет до 14, наверное. Нет, до 12 лет я это воспринимала все спокойно. Ну, не обращала внимания, не впитывала.

А в 12 лет меня пытался изнасиловать мамин любовник. В общем-то, можно сказать, в этот момент я повзрослела сразу. В четырнадцать начала убегать из дома и из-за побоев матери, и из-за пьянок, ну, и не от хорошей жизни. Меня возвращали с милицией, я опять убегала. В общем-то, с этого такая моя жизнь и началась. Сама начала пить. Пьяные компании, гулянки, дискотеки. Могла сутками дома не появляться… ну, уже, в общем-то, можно сказать, вела такую же жизнь, как и мама.

Потом девушка родила ребенка и вышла замуж, правда, семейной идиллии не получилось. Мама девушки сломала череп ее мужу сковородкой, пара разошлась. Новый сожитель девушки оказался жестоким человеком. 

Вначале все было нормально. Потом выясняется, что он, оказывается, вообще альфонс. А он сам из Чечни, крыша у него ехала и руки распускал. Я терпела, терпела. В один прекрасный момент, в общем-то, не вытерпела и зарезала его. Причем с одного удара. Я, в общем-то, даже не ожидала и не хотела. Но там была такая ситуация — он меня душил, а я как раз увидела нож сбоку, вот и ударила его. Так и попала в тюрьму, где провела пять лет, ужасных пять лет в колонии. В 2003-м, в октябре, меня закрыли. Три месяца назад в октябре я освободилась (интервью Евгении записано в 2008 году — прим. МЗ).

В СИЗО

Камеры разные — есть на 30 [человек], вот есть шесть, десять, 18. Я в основном в больших была, где 28–30 человек. Очень душно, а летом еще заедают клопы. Вот я была на третьем этаже, там рядом «швейка» (швейная мастерская), и завезли ватин с клопами, естественно, все эти клопы побежали к нам. Вот я спала вообще на полу под лампой, которая все время горит у двери. Потому что иначе они заедали. Они нам спать не давали вообще. А на свет они не вылазят. В темноте только выползают. Вот прожарки делали, и все равно ничего не помогает. Они в шконарях где-то прячутся. Зимой их нет, потому что холодно. А вот летом, когда жара, их там полно!

Болезней на самом деле очень много там всяких разных, и кожных, у девчонок. И у меня самой псориаз. Очень тяжело в этой камере вообще, потому что не помыться. Раз в десять дней в душ выводят, а в камере, например, 30 человек, жара 30 градусов. Там и так дышать нечем, и еще когда начинаешь мыться, то это все испарение. Не постирать толком. Договариваемся там по три вещи по очереди как-то стирать, потому что иначе условий вообще никаких.

Колония. Быт

Женский следственный изолятор № 6 «Печатники». На снимке: подследственные в камере

У нас было общежитие четырехэтажное. В этом общежитии восемь, да, восемь отрядов. Пополам поделили как бы. Вот одна «галера» на два отряда и секции. Ну, где-то 56 метров, например, секция, там 28 человек. Вот двухъярусные шконари. Ну, примерно секций пять, в отряде 140 человек.

Рабочий, например, день. В шесть подъем. Раньше было в семь. Сейчас в шесть подъем. Там носишься быстро, потому что надо это все… вот в 6:20 проверка, построение. Даже в 6:30. Летом это происходило все на улице. Это надо тебе собраться, одеться, заправить кровать за полчаса, значит, почистить зубы, попить кофе, потому что, значит, ты ходишь вот так — засыпаешь. И, значит, в половину выводили всех на плац, строили, потом зарядка. С зарядки ты приходишь, это минут десять восьмого. В 20 минут тебе уже надо быть в столовой. И все. Ты уже в зону не возвращаешься, потому что ты идешь на работу.

А вот два выходных. Подъем так же, в общем-то. Потом у тебя свободного времени — не знаешь, куда его девать. Потому что телевизор есть, но там очень мало места и туда не попасть. Вот. Ели, готовили. Единственное, например, нам сопрут картошки со столовой сырой. Ну, там мы могли суп сварить на кипятильнике. Опять же это все покупается, это все продается. Сигареты, кофе. Вот. Можно было договориться. А так, ну, вот как бы… одна посылки получала, вот. Плюс магазин, вот пока еще было там, мы закупали что-то, там банки какие-то. Готовили.

А если, например, ничего нет, то ходишь в столовую. В последнее время там более-менее прилично стали кормить. А когда я только туда приехала, зиму мы жили на кислой капусте, вообще ничего не было на завтрак, на обед и на ужин. Когда варили кашу — это был праздник просто. Мы летели в столовую все. Вот. Потому что вот эта кислая капуста воняла, от нас даже уже.

Там есть, конечно, девчонки, кто участвует, концерты делают, там, репетиции какие-то, это вот кто хочет. Я на эти концерты редко ходила, потому что на самом деле там такой бред. Ну, смешно смотреть, когда 30- или 40-летние рецидивисты, убийцы, скачут на сцене, как маленькие дети, и несут такую ахинею, потому что правду показывать нельзя, естественно. Хочется пошутить над всем, что происходит в колонии, но это не одобрят. А вот эти детские КВН… ну, может, им весело. На самом деле смешного там ничего нет по большому счету.

А так, конечно, сложно. Холодная вода до четвертого этажа не доходит, доходит только ночью, а горячая тем более только ночью, потому что напора не хватает. Было время перед моим освобождением, когда мы даже мылись на улице, потому что люки переполнены, все везде течет.

Много там всего такого. Таких нюансов, которые, вот, например, рассказываешь людям, вот что с воли, они не понимают, как это так можно, одним тазиком помыть все тело, который выдают в бане. И то в эту баню еще попасть надо. 200 человек «рабочки», к примеру, заканчивается рабочая смена в девять. В десять у нас отбой. Это ты должна выйти с фабрики, зайти в дом, переодеться. Пойти в баню помыться, а в баню надо попасть, потому что «рабочки» 200 человек выходит одновременно, а в бане, по-моему, десять душей всего, из которых еле-еле течет вода. И как ты будешь мыться, это никого не волнует.

Были запрещены одно время еще кремы, гели, шампуни. Только в прозрачных бутылках. Неважно, что хорошие шампуни в основном в непрозрачных. Вода с кусками ржавчины. Естественно, волосы у девчонок лезут. Их не расчесать, потому что они, как солома, вот, без бальзама. А остальное, вот, что более-менее там из косметических средств, вот единственное — крем для лица один, крем для рук, для ног — один. Вот так вот в тюбике именно чтоб было. Ничего дорогого для ухода за собой там просто не разрешалось. Разрешили только недавно.

С обувью там проблема на самом деле. Это вообще главная проблема там. Привозят, ну, видно, делают где-то тоже в тюрьме. Скорее всего, в мужской, где-то рядом. Привозят туфли, которыми, ну, не знаю, — убить можно. Ну, туфли еще более-менее, а вот привезли ботинки — кирза самая натуральная. И вот так девчонки и в мороз в кирзовых стоят, и в жару девчонки в них, потому что у них нет обуви, чтобы переодеть летнюю, и, естественно, ее никто не выдает. Тапочки такие военные вот, крест-накрест на тонюсенькой подошве, в которой, если пойти на проверку, об камень на плацу можно просто разбить реально ноги. И никому нет дела, что есть люди, у кого вообще ничего нету.

Колония. Медицина

С медициной там плохо, там ее нет. Там вообще практически ничем не лечат. Зубы там только рвут. И то врач приезжает раз в две недели. Когда она в отпуске, естественно, все дутые, все с флюсами, потому что холодная вода, потому что сильно промерзают, на улице мылись и так далее.

Вот, например, гинеколог там. Она же по совместительству и начальник. Вот это вообще самая маразматичка. Вообще там ужасный человек! На ее счету вообще столько смертей в колонии. Пример. Женщина жаловалась на сердце. Ее дежурный врач положила в санчасть. И вышла начальник санчасти на неделе, вот эта вот. Она начальник санчасти и по совместительству гинеколог. И она говорит, что нечего тут лежать, вы все прекрасно выглядите, и выписывает ее в отряд. И после проверки женщина умирает от сердечного приступа.

Вот и сколько людей уезжает с онкологическими заболеваниями. Потому что ходят к ней как к гинекологу. Там у меня болит, там у меня это. Она посмотрит. «Да все у тебя нормально». Она даже не ставит на этап, на МОБ (межобластная тюремная больница — прим. МЗ), чтобы ее ездили и проверяли. Ни таблеток никаких не выписывает, ничего. Вот двух, нет, трех человек я знаю, кто вот раковые больные.

Из постоянных врачей там терапевт. Тоже он немножко с отклонениями. Он отдал приказ — с температурой 37 не давать больничных вообще. Если 38 у тебя есть — да, могут выпустить с фабрики. А с 37 они считают, что ты можешь и работать 11,5 часов. Их не волнует. С 35,4 градуса, я помню, пришла. Мне было ужасно плохо. Мне не дали больничный даже на один день. Хотя я им объяснила. Я говорю: «Вы понимаете, что я упаду, ну, я себя плохо чувствую». Или когда приходишь измерить давление, они говорят, что в таком возрасте не может быть давления. Ты еще слишком молода. А то, что это может быть хроническое, это их не волнует. И такого очень много.

Психолог там или психиатр, кто, я так и не поняла. Он вообще вечно пьяный. Причем он дышит на тебя перегаром так, что хочется попросить закусить. Ну, естественно, уже ты приходишь и тебе ничего не надо вообще. И все, в общем, в этой санчасти больше никого нет. Вот инфекционист еще один. И три санитарки.

 

Больше половины колонии ВИЧ-инфицированных. Правда, последнее время как бы приезжают из реабилитационного центра, берут у них анализы, смотрят иммунитет, ну, на контроле у них. У кого-то низкий иммунитет, и с фабрики списывали и терапию они пили. У меня вот подруга. У нее, когда она приехала в колонию, она буквально умирала. У нее иммунитет был 90. Она постоянно спала. Вот вялая, там, и так далее, и ей подняли. И вот сейчас у нее, по-моему, 700. Вот за счет этой терапии. Она прекрасно себя чувствует, видно, что человек такой, прям ожила.

Колония. Работа

Когда я приехала в колонию, то где-то года два я отработала на том же предприятии, что в СИЗО, только уже в колонии. Мы сутками работали. На нас уже не обращали внимания, потому что мы вечно невменяемые, мы вечно полусонные. На самом деле, как рабы. Там этот начальник, он сам цыган. И вот он — лишь бы денег заработать. И все равно ему, как это все достается. Он о людях не думает, он думает только о себе. Так что через три года меня уже в отряде забыли вообще, потому что нас никто не видел. Мы постоянно работали.

Потом это предприятие закрыли все-таки. Начальнику надоело смотреть на нас, умирающих на работе. Нас всех перевели на фабрику. Сейчас это там как бы главное предприятие. И то сейчас тоже всех сокращают. На фабрике два [дня] через два. Меня саму перевели туда в бригадиры. И вот эту всю бригаду, которая была у нас на предприятии первом, целиком перевели. Освободили для нас ленту. Вот мы там работали и даже первые места, помню, занимали как-то. Но на самом деле девчонки ко мне просто очень хорошо относились. Как говорила начальник отряда, что 11-я бригада работает только из страха потерять «имя», то есть меня. Вот, ну, молодцы!

Колония. Люди

Отношения с другими у меня складывались нормально. Я настолько, ну, спокойная, что вот если меня не касается. Не трогайте меня, и я вас трогать не буду. Так как я уже занимала к тому времени, когда закрылась, ну, достаточно, ну, скажем так, положение в общественности, так как я бригадир. Меня вообще не трогали.

А те, кто приезжали посильнее характером, были у нас такие дамы, ну, многоходы, так их называют. Они там сразу чувствуют себя, как в своей тарелке. Они старались меня не трогать, потому что не знали, чего от меня ожидать. Я такая тихая, спокойная, а черт меня знает. Может я побегу там, устрою им сладкую жизнь. Так что побаивались меня. Поэтому меня, в общем-то, никто не трогал.

Нет, конфликты были, естественно. Я сама раза два дралась. Первый раз подралась, меня как бы первую ударили. Я вообще подошла человека успокоить. Это было в секции. И девчонка вот с нашей бригады, у нее были проблемы с подругой. И вся секция начала ее успокаивать словами. Типа, да нафиг она тебе нужна, да только из-за передачи она с тобой, там, ну, давить, ей и так плохо, а они вот еще и давят на нее этими словами. Вот я и решила подойти ее успокоить. Предложила ей послать всех. А она подумала, наверное, что я послала ее, вот и ударила меня, и все, в общем, мы передрались. На самом деле очень серьезно, потому что нас разнимали человека четыре. Потом мы над этим вдвоем смеялись. Потому что она с фингалом, у меня щека болит, и как бы вот.

 

Колония. Любовь

Конечно, женские пары были. Многие поменяли ориентацию. Ну вот, кто с большими сроками, они все равно находят себе половину, скажем так. И когда на самом деле с кем-то живешь, намного проще вдвоем справляться. Вот к кому ездят мужья, те вот сами по себе. А в основном одиночки, вот к кому никто не ездит…

Есть такие, что от необходимости, за передачу. Вот, например, она «греется». Она там ее в себя влюбит и все — пользуется. Очень много таких женщин мужеподобных, скажем так, что даже на самом деле непонятно, парень это или девка. Вот они именно и живут за счет этого. А вот те, которые первый раз, и вот они идут именно по этому пути. В общем-то, им очень быстро крылья обламывают, потому что есть такие старые свои. И как бы новым тут делать нечего, и быстренько их выводят на чистую воду, когда там они начинают говорить: «Да вот я с женщинами на воле жила». Потом начинают как бы показывать фотографии. У нее два ребенка там. Одному, может быть, год от силы, другому два — погодки. Маленькие совсем. Естественно, ее начинают выводить на чистую воду.

И очень часто, конечно, пары, которые на самом деле на чувствах основаны. Я сама в паре. Ну, мы вообще одинаковые, мы настолько стали одинаковые потом, что нас даже путали. Ну, настолько вот мы… у нас привычки, повадки, мысли, у нас все вообще одинаковое, вот как одно целое. Вот и сейчас она там в колонии повторяет как бы мою судьбу. Ее тоже поставили бригадиром. И вот это она мне все рассказывает. Я ей говорю: «Господи, кого-то ты мне напоминаешь». Вот настолько мы хорошо понимаем друг друга. Ну, не столько даже интимная сторона в наших отношениях связывает нас, сколько вот именно духовная. Больше на этом основана, вот. Я общаюсь с ее мамой. Моя мама о ней знает. Ну, моя относится скептически к этому. Говорит: «Слава богу, хоть рожать не будешь». И вот мы как бы рассчитываем, что она освободится и мы будем вместе.

Потому что, ну, вот после вот этого… после того, как я отсидела за мужчину, можно сказать, меня даже не тянет. Только я отвыкла от этого всего от мужского, вот, внимания. Я, можно даже сказать, не то что не тянет, я боюсь вот этих серьезных отношений. Потому что это может кончиться тем же. Может получиться так, что я себя буду не контролировать. А так как он сильнее, значит, я буду находить выходы. Убрать что-то такое внутрь, что может привести вот опять к тому же. А мне это не надо. И мне очень хорошо. Я даже привыкла быть одна, вот. Мне вот единственно не хватает подруги моей, что она очень поддерживает меня.

Освобождение и возвращение домой

После освобождения нелегко. Вот я освободилась, поехала к знакомой. Она работала в моей бригаде межоперационной, у нас как бы сделка была. Я ей помогла уйти по УДО. Вот поощрения и все это. Она мне помогла здесь: предоставила, что мы с ней вместе как бы жили в ее комнате. Вместе пошли и устроились на работу.

Естественно, пять лет меня не было. Я вообще, как, не знаю, с необитаемого острова приехала. Я еще ничего не понимала. Она меня за руку везде водила. Мне прописку ездили вместе ставить, как бы все нормально. Пока я не узнала, что она торчит. Потому что я уже понимала, что мне приходится кормить ее и ее семью. Ладно, черт с нею, там есть еще мама, брат, у брата жена. Естественно, у меня нет такой возможности.

И я в один прекрасный момент просто сорвалась и нашла вот эту комнату. Хотя здесь вообще сложно, тяжело вот в этом районе. Вот, на последние деньги я ее сняла. Ко мне сразу две девчонки переехали, мы все на одной фабрике работали. Фабрика большая, все равно все друг друга знают. Тем более, когда долго сидишь, стареньких всех знаешь.

Тут работу тоже на «швейке» нашли. Они только открылись — год как бы, и у них никого не было, не сумели найти швей. Кому-то тяжело ехать, кто-то недостаточно квалифицированный. Там они шьют, что ли, верхнюю одежду, ну всяко-разно, рабочую одежду, а в основном все занимаются легкими там платьями, нижним бельем, трикотажем. Мало вот кто такую грубую верхнюю одежду [умеет шить]. И вот мы как находка для начальника были. Он нас прям на руках носит, когда мы пришли туда. Он сам сидел. И он, когда мы ему сказали, что мы только освободились: «Все, все нормально». У него жена, она вообще вот ангел во плоти. Настолько она положительная вся, она экономист и очень хорошая женщина. На второй день работы, мы еще толком ничего не сделали, сразу по тысяче нам дали. Хотя я не стала озвучивать то, что с 15 тысячами освободилась. Ну, все равно, она каждый раз премию какую-то приплачивает.

 

С мамой отношения стали налаживаться. Мама в колонию ко мне не приезжала. Вообще никто не приезжал. Мы с мамой расстались на такой ноте, плохой. Я ей писала письма, но она написала, что не хочет поддерживать со мной отношения. Ну, я понимаю. Я думаю, что… когда первый день освободилась, я ей позвонила, и она с опасением даже разговаривала, у нее была такая настороженность в голосе.

Когда мы с ней встретились, я, конечно, говорила, ну что, мам, мне 28 лет, все меняется. «Ну, — говорю, — я очень изменилась». Я так понимаю, что она мне не поверила. Ну, естественно, я бы на ее месте тоже не поверила. И потом мы так общались, общались. Потом она приехала на группу (вероятно, на собрание анонимных алкоголиков — прим. МЗ). Согласилась поехать. Для нее это очень большой шаг был. И вот на группе она услышала, как про меня все хорошо говорят. Я смотрю, у нее аж гордость на лице такая.

 

И вот после этого разговора вообще стали легко общаться. До этого у нас было какое-то напряжение друг к другу, а сейчас вообще очень легко. И мне с ней легко. Если раньше я недолго могла говорить и мне хотелось убежать. Скорее всего, чувство вины — вот это было. То сейчас я, скажем так, оправдала себя. Именно тем, что я на самом деле изменилась. Что я могу нормально с ней общаться. Даже помогать в каком-то смысле, потому что она, ну, я вижу, что она нуждается во мне. Столько лет, испорченных нами же, нашими руками.

Ну, в общем-то, и она понимает, что она не вечная. И я это понимаю, и вот хотя бы это время, которое осталось, [хочу] прожить именно в семье. Именно с семьей, а не как раньше, каждый сам по себе. Мы разговаривали про это. Пытается, там, нас с бабушками примирить со всеми, к крестной скоро поедем моей. Ей уже 80 лет. Мне, конечно, стыдно перед ней, ужасно стыдно. Но она прям: «Жень, приезжай. Не надо ничего стыдиться. Все хорошо, мы тебя любим». Это все равно плюс большой. Поддержка такая. Я вот реально начинаю смотреть на вещи, что у меня есть близкие люди, которым я нужна, которые меня помнят и любят, какая бы я не была. Вот это очень большой плюс. Вот именно в помощи вот такой.

И с сыном лучше. На самом деле, сейчас чуть-чуть надо на ноги встать. Возможно, я с мамой решу все-таки полюбовно, что ребенок вообще должен жить с мамой. Ну, вот сейчас подрастет, он более-менее хоть понимать начнет. Ему сейчас девять, у него еще детское такое сознание. Ну, года через два попривыкнет ко мне хотя бы. По идее, я для него чужой человек пока. То, что он первый раз, когда меня увидел, даже боялся. Я видела испуг в его глазах. Мы так пообщались. Ну, вот вроде ничего — подружка его. Называет он меня Женей. Мамина новая подружка Женя. Вот и уже сама мама начинает ему говорить: «Ты понимаешь, что это твоя мама?». Он прямо кричит: «Да-да, понимаю я все! Че вы, — говорит, — ко мне пристали?!» Взрослый прямо!

 

Читайте также

Новости партнеров

Миссия «Губернiя Daily» — быть самым интересным и необычным интернет-порталом. Сайт создан журналистами газеты «Карельская Губернiя».

Архив

© 2017 Губерния Daily. При использовании информации, размещенной на сайте «Губернiя Daily», активная ссылка на материал обязательна

Наверх
Change privacy settings