Блоги

Льняные семечки

Учителями жизни принято называть писателей — Достоевского с Толстым, например, родителей или каких-нибудь мудрых знакомых. Считается, что учитель — это тот, кто в нужный момент метким словом или верным поступком взбодрит тебя, перенастроит — в общем, наставит на путь истинный. В образе учителя легко представляется седой старец в очках или какая-нибудь циничная дама с мундштуком в руке, рассевшаяся в красивом кресле. А вот восьмилетний мальчик с хроническим энурезом — это как-то несерьезно, неправдиво и совсем не о том.

Нас, 20-летних вожатых, купили за пять тысяч за смену: не требовалось ни педагогического образования, ни опыта работы с детьми. О том, что отряды будут сборные, а дети в них разновозрастные и из неблагополучных семей, не предупредили. Поэтому, когда в окнах приехавших автобусов показались как подростки, так и совсем еще малыши, нам всем как-то поплохело.

Селить их тоже пришлось вместе: и если старшие девчонки охотно приняли шефство над младшими, то парни взбунтовались, отказываясь жить с «мелкими». Особенно буянила комната, в которую заселился явный лидер отряда — патлатый рыжий парень Ваня из городского детдома. Его, невысокого и коренастого, я легко могла представить щетинистым 40-летним мужиком. Какое-то уж больно недетское у него было лицо. Среди его товарищей были и мальчики постарше, но они как-то меркли на его фоне. Хриплый смех Вани я слышала постоянно, даже сидя у себя в комнате, — казалось, он постоянно всем о чем-то рассказывал.

С первых дней смены Ваня невзлюбил своего младшего соседа по комнате — мальчика Серёжу. С этим худеньким ребёнком я познакомилась первым из своего отряда: сразу по приезде он подошел ко мне, поздоровался и молча протянул мне конверт. На нём взрослой рукой было написано: «Дорогим вожатым». Открыв его, я с удивлением прочитала: «Здравствуйте! Меня зовут Светлана, я — мама Серёжи. У моего сына хронический энурез, по ночам он писается в постель. Чтобы этого не случалось, его нужно несколько раз за ночь будить и просить сходить в туалет. Еще он пьет таблетки — два раза в день, после еды. Просьба следить».

Помню, как дочитала эти строки и изумленно подняла глаза на Серёжу, который как ни в чем ни бывало стоял напротив. Его лицо совершенно ничего не выражало, а сам он, казалось, был увлечен воробьем, что все это время бродил по перилам крыльца позади меня. Серёжа запустил руку в карман и насыпал на перила немного льняных семечек — он постоянно носил их с собой в кармане и часто ел. Воробей все моментально склевал, а Серёжа разулыбался. Кажется, он был довольно замкнутым ребенком: после я часто наблюдала, как он часами может один сидеть на корточках в груде песка и что-то там искать. Или просто бесцельно бродить по лесу за нашим корпусом. Одиночество, казалось, его совсем не тяготило и, сдается мне, не было таким уж вынужденным. Просто он часто молчал, и другим ребятам было с ним как-то некомфортно.

В первую ночь я честно поставила на телефоне несколько будильников — через два часа каждый. Продрав глаза после первого сигнала, побрела в комнату мальчиков. Кровать Серёжи была крайней у двери: я разбудила его, мы вместе дошли до туалета, а там уж он справился сам. Пробормотав сонное «спасибо», он моментально уснул. Я тоже вернулась к себе в кровать. Ровно через два часа все повторилось: мы прошли до туалета, потом он сказал «спасибо» и снова уснул. На третий раз, уже почти в 6 утра, я, будто бы совсем не спавшая, открыла дверь мальчишеской комнаты и почувствовала резкий запах мочи.

Растолкав Серёжу, я услышала виноватое: «А мне уже приснился туалет... простите».

На следующую ночь туалет приснился Серёже уже часа в два ночи, и я поняла, что Светланина система контроля над мочеиспусканием сына не работает. По крайней мере, в лагере. Девчонки-коллеги предложили мне решение: каждое утро менять Серёже постель. Я рассказала об этом Серёже — он согласился с тем же отрешенным видом, как будто позади меня вновь прыгал воробей.

С тех пор коллеги стали подшучивать, что перестали смотреть на часы: ровно в полдевятого в их окнах появлялись мы с Серёжей, бредущие с его мокрой простыней в прачечную. Там нам выдавали новую, и мы тем же маршрутом шли обратно в корпус.

Но, несмотря на регулярную смену белья и клеенки на Серёжиной кровати, лёгкий запах в комнате мальчиков всё же поселился. Что, конечно же, страшно бесило рыжего Ваню. Всё чаще из их комнаты я слышала не заливистый смех, а гарканье — на Серёжу. Все попытки поговорить заканчивались ничем — и Ваня, и Серёжа молчали, как мёртвые. Я заметила, что Сережа всё больше времени проводит во дворе, а однажды чуть было не упала из-за рассыпанных тут и там по коридору льняных семечек. «Что тут произош...» — ворвалась я в комнату к мальчишкам и наступила на Серёжину куртку, валяющуюся у двери. Покрасневший мальчик сидел у себя на кровати, поджав ноги — над ним навис сверкающий глазами Ваня. Увидев меня, он сел, выдохнул и почти угрожающе произнес: «Переселите его. А то убью».

Я была не то что напугана — я совсем не знала, что делать. Психолога в лагере не было — то есть формально он был, но на все вопросы заведующая отвечала невнятным: «Позвоню». Вторая комната мальчиков в нашем отряде тоже наполовину состояла из детдомовских, но слышно их было меньше, и мы общим решением переселили Серёжу к ним. Предварительно предупредив его новых соседей, что будем за ними тщательно следить. Комната Вани была наказана: до конца смены они должны были по очереди убирать двор от опавших листьев и подметать коридоры корпуса. Серёжа повеселел — хоть друзей у него и не прибавилось — и снова часами пропадал на природе.

А за неделю до конца смены в наш отряд пришло ЧП. Как оказалось, руководители лагеря не только вожатых отбирали абы как. В частности, то ли не требовали от детей медицинских справок, то ли не проверяли их вовсе. Поэтому за несколько дней до отъезда у отряда обнаружили вшей.

Завезла их, как потом выяснилось, 7-летняя Сонечка из какой-то карельской деревушки. А так как Сонечка была очень открытым и контактным ребенком, те деревенские вши быстро распространились на всех детей. На всех, кроме Серёжи — в этом случае его спасла его асоциальность.

И где же во всей этой истории мораль про учителя, спросите вы? Чьи поступки должны были меня чем-то поразить? С одной стороны — агрессивный подросток, с которым мы — полувзрослые — так и не совладали, с другой — странноватый мальчик, избегающий общения и согласный на любое отношение к себе. Ещё и вши. Что ценного я увезла с той смены и что, несмотря на ужасающие условия и потраченные нервы, я помню по сей день?

А помню я вот что: после того, как в нашем отряде объявили карантин, всех детей, естественно, обработали педикулицидными средствами. Ребята сидели в рядок у медпункта — все как на подбор — с обмотанными вафельными полотенцами головами. Два десятка несчастных дожидались тех, кого еще не обработали. Вдруг из медпункта раздался хриплый вой: «Да пошли вы! У меня нет вшей!» Это, конечно, был Ваня. Минуту назад его практически насильно затащила к себе фельдшер — осмотреть себя он не дал, но от мытья головы ему было не уйти. Дети зашушукались. Через 10 минут Ваня вылетел из кабинета врача красный, заплаканный, жалкий — пронесся мимо всех нас, швырнул полотенце на дорогу и скрылся за корпусом. Его не было весь день, хотя мы за ним и поглядывали: сначала он часа два сидел в беседке у столовой, потом тренировался на спортивной площадке, после — явно успокоившийся — просто гулял по территории.

Каково же было мое удивление, когда я, в очередной раз выглянув посмотреть, как он там, увидела невозможную, казалось бы, картину: Ваня и Серёжа, сидя вместе на скамейке, кормили воробьёв льняными семечками. Птицы серыми клубками копошились у их ног.

Когда у Вани кончался корм, Серёжа подсыпал семечки ему в ладонь из мятого пакета, улыбался и что-то говорил. Ваня благодарно кивал.

Наверх
Change privacy settings
Главные новости в нашем Telegram